– Нет, еще не сейчас, – сказал он.

Ульшин отступил.

– Смотри, не сорвись раньше времени, – продолжил Шакалин, – дай моим девочкам насмотреться.

– Все равно мы сейчас во сне, – сказал Ульшин, – можешь убить меня, я не боюсь. Я все равно проснусь в своей постели.

– Интересно, как ты туда попадешь, – сказал Шакалин, – где же твое приспособление, которое вставляется в ухо и включается кнопочкой?

– Я забыл его там, – похолодел Ульшин.

– То-то же!

Спина обильно вспотела и прилипала к стене. В каменном мешке голоса звучали громко, смешиваясь с собственным эхом. Шакалин сделал еще один выпад и шлепнул Ульшина по щеке:

– Не дрожи так, моя цыпочка.

– Прощай, – сказал Ульшин, сделал шаг к центру комнаты и поскользнулся.

– Эй, постой!

Шакалин схватил его за руку, удерживая, но Ульшин уже заскользил вниз. Он увидел черную бездну: там ничего, ничего, ничего. Почему же мы так боимся умереть, если там ничего? Если там только чернота?

Он дернул руку и чужое тело с неожиданно громким визгом нырнуло мимо; он начал сьезжать, позорно напуганный. Завис, стуча зубами.Закрытые глаза видели кровавый туман, яркий и полупрозрачный. Ладони припали к гладкому камню. Снизу поднимался легкий сквозняк. Шакалинский визг становился тише и тише. Замер, оставшись только в памяти.

Волосатик с Прокрустом вошли в комнату. Волосатик смеялся, но Прокруст был явно недоволен.

– Дуэль еще не закончена, – обьявил он, – пожалуйста, не расходитесь. Скорее всего будет еще одна жертва.

Ульшин переставлял ладони и передвигался вверх. Я не падаю, думал он, но почему я не падаю? Сердце билось о полированый камень. Ладони держали, хотя держались ни на чем.

– Он ни на чем не держится, – сказал Прокруст и махнул в воздухе носком ноги, пытаясь столкнуть ползущего человека, – совершенно ни на чем, сейчас он соскользнет. Ну так же не бывает, падай ты в конце-то концов!