Теперь его глаза уже немного привыкли к темноте: ему показалось, что он может разглядеть контуры штуковины, которая лежит там, в чернике, и он старался понять, как это она может относиться к нему дружески: ведь он был твердо уверен, что это только вещь, а вовсе не живое существо. Если бы он думал, что она живая, он и вправду бы испугался.

Но от нее все еще исходили какие-то дружеские флюиды — чувство дружеского участия.

Тогда он, протянув руки вперед, попытался раздвинуть кусты, чтобы протиснуться и посмотреть, какая она. Если ему удастся подобраться к ней поближе, подумал он, то он сможет зажечь спички, которые лежат у него в кармане, и получше ее разглядеть.

— Стой, — сказало ему в два голоса чувство дружбы, и он остановился, хотя и не был уверен, что действительно услышал это слово.

— Не смотри на нас слишком близко, — сказало чувство дружбы, и Джонни немного разволновался, потому что он вовсе ни на что и не смотрел — во всяком случае, не слишком близко.

— Ладно, — сказал он. — Не буду на вас смотреть. — И подумал: уж не игра ли это такая, вроде пряток, как он играл в школе?

— Когда мы подружимся, — сказала штуковина Джонни, — мы сможем смотреть друг на друга, и тогда это уже будет неважно: ведь мы уже узнаем, какой каждый из нас внутри, и не будем обращать никакого внимания на то, какие мы снаружи.

Джонни подумал: какие же они, наверно, страшные на вид, если не хотят, чтобы он их видел!

И вдруг штуковина сказала:

— Мы покажемся тебе страшными. И ты нам кажешься страшным.

— Тогда, пожалуй, хорошо, что я ничего не вижу в темноте, — сказал Джонни.

— Разве ты не видишь в темноте? — спросила она, и Джонни ответил, что не видит, и тогда стало тихо, хотя Джонни слышал, как она удивляется, что он ничего не видит в темноте.

Затем она спросила, умеет ли он еще что-то делать, а он даже не понял, что она хочет сказать, и, наконец, она вроде решила, что он не умеет делать того, о чем она спросила.