Она сказала:

— Теперь ты можешь на нас посмотреть. Посмотри на нас быстро и отвернись. Не смотри пристально. Быстренько взгляни и отвернись. Так ты к нам привыкнешь. Не сразу, понемножку.

— Где вы? — спросил Джонни.

— Здесь, — ответили оба голоса.

— Внутри? — спросил Джонни.

— Да, внутри, — ответили они.

— Тогда я не смогу вас увидеть, — сказал Джонни. — Я не могу увидеть вас сквозь металл.

— Он не может увидеть нас сквозь металл, — сказал один из них.

— Он не может видеть, когда уходит звезда, — сказал другой.

— Тогда он не может нас видеть, — проговорили они оба.

— Вы могли бы выйти, — сказал Джонни.

— Мы не можем выйти, — ответили они. — Если мы выйдем, мы умрем.

— Но тогда я никогда не смогу увидеть вас.

— Ты никогда не сможешь увидеть нас, Джонни.

Он стоял, чувствуя себя ужасно одиноким: ведь он никогда не сможет увидеть этих своих друзей.

— Мы не знаем, кто ты, — сказали они. — Расскажи нам о себе.

Они были так добры и дружелюбны, и он рассказал, что он сирота и его взяли к себе дядя Эб и тетя Эм и что они вовсе ему не дядя и не тетя. Он не рассказал им, как дядя Эб и тетя Эм обращаются с ним, как они его секут, ругают и отправляют спать без ужина, но это, как и все остальное, они могли понять сами, и теперь уже он почувствовал с их стороны не только дружбу и товарищество. Теперь это уже было сострадание и что-то вроде материнской любви.

— Он еще совсем малыш, — сказали они, разговаривая между собой.

Они потянулись к нему, обняли и крепко прижали его к себе, а Джонни, сам этого не сознавая, опустился на колени, протянул руки к тому, что лежало в помятых кустах, и заплакал, будто там было что-то такое, за что он мог крепко ухватиться, — утешение, которого у него никогда не было, к которому он так сильно стремился и которое наконец нашел. Его сердце выкрикнуло то, что он не мог произнести, — не высказанную им мольбу, — и они ответили ему: