Затем Марта подняла закругленный кусок того, что когда-то было кабиной лунохода, и катушку нейлонового троса. Найдя два подходящих обломка и применив их в качестве молотка и зубила, она соорудила салазки для тела Бартон.
Будь она проклята, если оставит его здесь.
Щелк.
– Вот так. Уже лучше.
– Сказать ты.
Впереди простиралось твердая, холодная поверхность серного вещества. Гладкая, как стекло. Ломкая, словно замороженная ириска. И холодная, как лед. Марта вызвала в визоре карту и посмотрела, сколько нужно пройти. Всего сорок пять миль по пересеченной местности – и она доберется до посадочного модуля. И будет свободна. Не переживай сильно, подумала она. Под воздействием приливных волн Юпитера Ио давно уже перестал вращаться, и Отец Планет оставался на небе все время в одном и том же месте. Его было очень удобно использовать в качестве ориентира: просто держись так, чтобы Юпитер был справа, а Дедал – слева. И выйдешь, куда надо.
– Сера есть. Трибоэлектрический.
– Давай-давай. Что ты хочешь сказать на самом деле?
– Теперь я вижу. Ясным взором. Как у машины. Бьется. Пульс. – Пауза. – Уордсворт.
Если не считать прерывистости речи, это было настолько похоже на Бартон с ее классическим образованием и любовью к поэтам-классикам вроде Спенсера, Гинзберга или Плата, что Марта на секунду растерялась. Бартон имела привычку ужасно надоедать со своей поэзией, однако ее энтузиазм всегда был неподдельным, и теперь Марта отчаянно жалела о всех тех случаях, когда она в ответ на цитаты закатывала глаза и вставляла резкие комментарии. Однако не сейчас. Потом будет достаточно времени погоревать. А в данный момент ей нужно сконцентрироваться на своей непосредственной задаче.