Полдороги они пробежали молча. Потом устали и пошли рядом.

- Амьер, - с любопытством спросил Толька, - вот ты всегда что-нибудь выдумываешь. А хотел бы ты быть настоящим старинным рыцарем? С мечом, со щитом, с орлом, в панцире?

- Нет, - ответил Амьер. - Я хотел бы быть не старинным, со щитом и с орлом, а теперешним, в бронежилете и с "Калашниковым" в руках. И чтобы американцы от страха тряслись - как только имя моё услышат.

Почта в этот день опоздала и пришла только к ужину.

Отмахиваясь от обступивших её подростков, Нина называла их по фамилиям, а то и просто по именам.

- Коля, - говорила она спокойным голосом. - Держи. Тебе, Мишаков, нет ничего. Тебе, Баранкин, письмо. И кто это тебе такие толстые письма пишет, интересно?

- Это мне брат из колхоза пишет, - громко отвечал Баранкин, крепко напирая плечом и протискиваясь сквозь толпу парней и девчонок.

Когда уже большинство разошлось, то подошёл Амьер и

спросил, нет ли письма ему. Письма не было. Он раздосадовано пихнул ногой урну - так, что та чуть не грохнулась, потом равнодушно засвистел и пошёл прочь, сбивая хлыстиком верхушки придорожной травы.

Натка Шегалова получила заказное из Ростова от подруги - от Светки.

Сразу после ужина весь санаторный отряд ушёл с Ниной на нижнюю площадку, где организовывались игры.

В просторных палатах и на широкой лужайке перед террасой стало необычно тихо и пусто.

Натка прошла к себе в комнату, распечатала письмо, из которого выпал почему-то пахнувший мужским одеколоном фотоснимок.

На фоне симпатичной "Тойоты" стояли, обнявшись, двое: подстриженная под мальчика Света и незнакомый Натке приятный молодой человек в костюме-"тройке" с галстуком. Снимок дышал уверенностью и довольством. День на снимке был солнечный. Вдалеке виднелись неясные серые громады новостроек и неизвестные Натке улицы чужого города.