Ксилограмма – двенадцать гладко обработанных каменных пластин – была найдена на второй день раскопок. Профессор Начкебия опустился на корточки перед разломом в древней монастырской стене. Ее остатки, словно острые драконьи зубы, кое-где ещё торчали над ушедшим в глубину фундаментом. Строители, блин, подумалось ему. Не могли предугадать, с каким адским трудом кто-то, упрямый до фанатичности, через десять веков будет пробираться по этим лабиринтам к заветной цели, больше всего на свете боясь нарушить при этом неведомую гармонию древних. Тайну…

Поэтому (профессор со всей пролетарской прямотой предупредил: «Голову оторву тому мудаку, который…») – только кисточки, скребочки, совочки… Забудьте, что есть такое слово: «лопата». Лопата и раскопки – вещи несовместимые».

Георгий Начкебия поднял голову. «Солнце зло палило сверху, из бездонной синевы, так, что не спасали защитные очки. Сын гор. Он усмехнулся про себя. Сколько же сын не был дома? Гималаи – не в счет, это не Осетия… Только для совсем уж несведущего человека горы везде одинаковы – холод в сочетании с палящим солнцем, ледники, будто исполинские зеркала, хмурые кряжи, покрытые нетающим снегом… Камень – снег, камень – снег, белое – черное.

Монастырь Син-Кьен, на развалинах которого они трудились, был возведен за сто лет до гуру Падмы Самбхавы, при первом буддистском правителе Тибета Лангдарме, в эпоху «раннего буддизма» – не совсем научный термин, скорее, жаргон, который обозначал период проникновения учения Будды из Непала на Тибет и позже – в Китай. С тех пор трижды – во времена религиозных распрей в конце X века, затем два раза – в XV – монастырь выдержал тяжелейшие штурмы с применением стенобитных машин и последующие многомесячные осады… Монахи уходили от стен в глубокие подземные лабиринты, унося с собой священные реликвии, жили в кромешном мраке, забывая, что есть где-то солнечный свет, и белоснежные вершины, и воздух, чистейший, словно хрусталь, напоенный ароматами горных трав…