Должность Осдена была совершенно новая: он был сенсор команды.

- Что такое чувство, Осден? - однажды спросила его Хаито Томико в главном отсеке, стараясь наладить взаимоотношения. - Что это на самом деле, что вы извлекаете с помощью своей эмпатической чувствительности?

- Дерьмо, - ответил мужчина своим высоким неприятным голосом. - Психические испражнения животного царства. Я пробираюсь по вашему калу.

- Я стараюсь узнать некоторые факты. - Она думала, что ее тон удивительно спокоен.

- Тебя не интересуют факты. Ты стараешься понять меня. С некоторым страхом, некоторым любопытством и большой долей отвращения. С таким же чувством ты бы перевернула дохлую собаку, чтобы увидеть ползающих червей. Поймете ли вы раз и навсегда, что я не хочу быть понятым, что я хочу, чтобы меня оставили одного! - Его кожа покрылась красными и фиолетовыми пятнами, голос стал выше, и, так как она молчала, он закричал: - Иди заройся в собственный помет, ты, желтая сука!

- Успокойся, - сказала она все еще спокойно, но тотчас оставила его и ушла в свою каюту. Конечно, он правильно понял ее мотивы; ее вопрос был в значительной мере предлогом, только попыткой заинтересовать его. Но что в этом плохого? Разве такая попытка не заключает в себе уважения к другому? В момент, когда она задавала вопрос, она чувствовала, самое большее, легкое недоверие к нему; она обычно сочувствовала ему - бедный, надменный, злобный негодяй, "мистер-без-кожи", как назвала его Олеро. Чего он ожидает, после того как так поступает? Любви?

- Мне кажется, он не может выносить кого бы то ни было, сочувствующего ему, - сказала Олеро, лежа на нижней койке и намазывая позолоту на соски грудей.

- Следовательно, он не может сформировать никаких человеческих отношений. Все, что его доктор Хаммергельд сделал, это вывернул аутизм наизнанку.

- Бедный ублюдок, - сказала Олеро. - Томико, ты не будешь возражать, если Харфекс зайдет ненадолго сегодня вечером?