«На каком это языке, на адыгейском?» — не унимался мой внутренний голос.

Гранит адыгейского мы с ним в университете не грызли.

— Дахамиль, живо иди сюда, поговорим! — послышалось в трубке.

Стало понятно, что Дахамиль — это имя. И, судя по тому, что предполагается беседа, человеческое.

— Даша, вот Индия говорит, что Мареты не было на работе! — не унималась трубка.

— Индия?!

— Это имя, — со вздохом объяснила я.

«Тоже человеческое!» — ехидно добавил внутренний голос.

— Та Индия, которая Инка? — уточнила бойкая девица, чей голос походил на Маруськин гораздо больше, чем мамочкин. — У которой мама писательница и брат дизайнер?

— Кузнецовы мы, — суровым басом бухнула я.

— Так ты говоришь, наша Мара загуляла? — засмеялась разбитная девица. — То-то я ей ночью звонила, а она трубку не сняла, занята была, видно…

— Дахамиль, что ты говоришь! — послышался в отдалении негодующий возглас.

— А что я говорю? Что я говорю, то Марка делает! — огрызнулась младшая сестрица. — Ладно тебе, мам, можно подумать, никто не знает, чем по ночам занимаются взрослые девочки! Только я, правда, думала, что Марка на работе, она же из офиса факс прислала — ту чушь про птичий праздник.

— Даша, я не понимаю, о чем ты? — Голоса в трубке слились в фоновый шум.

Я выключила телефон и задумчиво посмотрела на него. В наружно и внутренне беспорядочной голове заворочалась какая-то мысль, но шум шагов в коридоре ее спугнул.

— А вот и мы! — распахнув дверь, торжественно возвестил капитан Кулебякин.

На его согнутом локотке покоился здоровенный, с доброе полено, цветочный букет. Совершенно ужасающий пук не то ромашек, не то маргариток очень странного сине-сиреневого цвета с бледно-зелеными серединками. Цветы-мутанты были завернуты в папирус с резным краем и отдаленно походили на младенца (явно не человеческого) в кружевах. Это с натяжкой оправдывало употребленное Денисом местоимение «мы».