Лицо Крохина было лицом человека, переживающего непрекращающуюся, напряженную внутреннюю борьбу. Он ведь постоянно сознает, и наверняка лучше, чем кто-либо другой, - понял я, - какую опасность для человечества на нынешнем уровне развития земной цивилизации представляет то, что он неотступно, не считаясь ни с чем, ищет, но так же хорошо сознает и то, что _будет искать вопреки любым доводам рассудка_..."

И в первый раз, не отдавая еще себе отчета почему, я внезапно ощутил к Петру Ивановичу острую и безнадежную жалость...

Лишь два человека - я и его отец, деликатнейший и умнейший Иван Степанович, - знают, что удача, на которую рассчитывал Крохин, случилась.

В тот день, возвращаясь с работы (уже работал токарем на заводе "Фотоприбор" и заочно учился в МГУ на философском факультете), у входа в подъезд я буквально столкнулся с Иваном Степановичем. Он, всегда сдержанный, был неузнаваем: до потерянности взволнован, с порывистыми и суетливыми движениями. Едва взглянув на него, я почувствовал, как у меня оборвалось в груди.

- Что? Что случилось? - выдохнул я, схватив его за рукав пальто.

Он дернулся и несколько секунд меня не узнавал.

- А... Федя... - произнес наконец.

- Пойдемте, - подтолкнул я, - расскажете по дороге. Что произошло?

- Все последнее время я боялся за него, я чувствовал душой: это кончится страшно...

- Но что произошло, Иван Степанович?

- Петя в больнице, в "скорой помощи", мне только что сообщили из института...

Помню, что я лихорадочно метался, ловя такси, не помню, как мы ехали, на какой улице находилась "скорая помощь", куда доставили Петра Ивановича. Там его не оказалось: сделали уколы и отправили в психиатрическую клинику.

- Но что с ним? - наседали мы на молодого врача в "скорой".