И, словно насмехаясь над обезумевшими людьми, каждый раз ясные и чёткие следы начинались на границе зимы и осеннего Друнга — и исчезали там же.

Ближе к весне оживились кровохлюбки и вислюги. Привычные средства защиты от них не действовали, они снимали дань с уже обескровленных оборотнями деревень — и опять, кто не ленился, мог прикинуть, что чем ближе к чародейскому лесу, тем больше этих тварей, тем они злее и ненасытнее.

Словно мало было разгулявшейся нечисти, вдобавок к этому не стало покоя и на погостах.

Чуть растаяла земля, перестала быть каменной, — словно кто выталкивать стал покойников, вытеснять их на белый свет. А уши-то, уши-то у тех мертвецов, у кого они ещё не отпали, — острые стали, словно не люди там похоронены, а дану богомерзкие. Видали и костных гончих.

Зашептались в деревнях и городах нехорошо… А потом и в голос заговорили. И говорил-то народ про одно…

В такие окаянные времена и лёг бы да помер, — и то страшно, коли уж на погосте покоя нет.

Люди кинулись в храмы Спасителя, моля оборонить от Нечисти и Нежити, да только…

Нет, слуги спасителевы, молитвой вооружась, шли и на оборотней, и на живых мертвецов — да только толку от них было ничуть не больше, чем от магов местных. Только гибли зря, без пользы обществу.

А имперские чиновники налоги собирать были горазды — это да. И указы писать.

Только кошмарники да ногохвосты неграмотны все, как один, и что про них указы писаны, не ведают.

И остался род людской без заступников.

Пропала вера у простых людей в справедливость. Ведь и дураку ясно, неспроста это… Отсюда новости, оттуда — и всё на Друнг сходится…

Ладно бы одно, два — но столько… Неспроста…

Только высшей власти плевать — она с бывшими врагами давно спелась, любому понятно было, что куплено всё наверху, поганым золотом чародейского леса людские страданья оплачены.