— Да мертвячке не все ль равно?

«Меня зовут Алёной, какая я тебе мертвячка!!!», — думала я, все больше злясь.

Тонкий Олеськин вскрик, что-то глухо стукнулось об крышку гроба, и мужской голос, от которого у живых девчонок наверняка подгибаются коленки:

— Девушка, осторожнее. Что ж вы прямо на край подошли, а если б упали?

— Кто-нибудь помог бы выбраться, — всхлипнула сестра.

— Примета нехорошая.

— Да неужто мне Алёнка что худого сделает?

«Напрасно ты так уверена», — пакостно усмехнулась я.

— Она мертвая. А значит, все привязанности к живым в ней умерли.

«И ты напрасно такое говоришь», — фотография Андрея ровно холодила мой затылок.

Лежа в кромешной тьме, я с беспокойством вслушивалась, как на крышку гроба с глухим стуком падает земля. Как же я выйду? Ну Олеська, не могла сообразить, что мне такая глубокая могила совсем не нужна! Ведь понимала, что делает, когда засовывала самоубийце в гроб фотографию. И не зря ты не дала обрядить меня в дешевую покойницкую одежду — нет, я красовалась в закрытом платье из дымчато-серых кружев и в туфельках от Гуччи.

Вскоре толстый слой земли надежно укрыл меня от мира живых. Пропали звуки и запахи, и я равнодушно подумала: «Вот и все».

Меня похоронили.

Я вслушалась в могильную тишину, и с неким удивлением осознала — тут уютно и безопасно. Комфортно. Пришло ощущение, что эта могила — мой дом, мой надежный союзник, который не предаст.

Поплотнее закрыв глаза, я уснула, пережидая день. Могила обернула меня земляным пуховым одеялом, качала и баюкала, словно нежная мать. Я чувствовала, как червячки осторожно тычутся в крепкие доски, сокрушенно качают головой и отползают прочь. Да, милые, не с вашим счастьем полакомиться моим юным телом.

А лишь только на небо выкатилась луна и коснулась серебряным лучом моей могилы, я поняла: «Пора». Фотография любимого как-то особенно сильно сковывала затылок льдом, требуя от меня действий.