Гауптман рассмеялся от удовлетворения, что так ловко завершил свой маневр. Он вышел из-за стола и остановился перед нею.

— Итак, к делу. Я даю вам слово немецкого офицера, слово джентльмена, что буду свято соблюдать те условия, о которых мы сейчас договоримся. Лучше всего было бы, если б вы согласились работать на нас. Тогда вы немедленно окажетесь на свободе. Мало того, мы бы имитировали выполнение вашего задания, а в случае невозможности такой имитации устроили бы прекрасный спектакль со свидетелями, спектакль, после которого у вашего начальства не было бы ни малейшего сомнения в том, что вы сделали всевозможное, что только в человеческих силах, но обстоятельства оказались выше вас. Свидетели были бы надежные — местные подпольщики. — Он сделал паузу, чтобы передохнуть, и предостерегающе протянул вперед руку. — Но я не настаиваю на этом. Я дорожу собственными предрассудками и умею уважать чужие. Бог с ними. Хотя, повторяю, этот вариант был бы наиболее приемлем и для вас и для нас. Если он для вас неприемлем, ставьте свои условия. Обсудим их. Мне же от вас нужно совсем немного: скажите, с кем вы должны были связаться и какое вы получили задание...

Она молчала.

Гауптман говорил и говорил. Перебирал какие-то варианты, приводил все новые доводы. Когда совсем рассвело, ее отвели в камеру.

Камера находилась в полуподвале особняка. Пять шагов в длину, три — в ширину. Здесь было сухо и довольно тепло; должно быть, где-то рядом за стеной находились трубы отопления, а возможно, даже котельная. Привыкнув к тишине, она стала различать за толщей камня отдаленные голоса людей, шаги, какой-то глухой шум. На топчане возвышался набитый водорослями матрас, в головах, под подушкой, лежало солдатское шерстяное одеяло и постельное белье, серое, но чисто выстиранное.