Вначале опустился перед Грунлафом на колени, снял шлем, поставил его на снег, блеснул лысиной, потом из ножен меч вынул, рядом положил его с гордым рогатым шлемом. Примеру Хормута последовали и десять прибывших с ним хмурых, измученных дорогой воинов с полотняными повязками на головах, скрывавших, должно быть, раны, и вот в холодном, каменном молчании, будто истуканы, склонились перед Грунлафом в молчаливой скорби те, кого он посылал в Ладор. Но дочери среди приехавших не было.

— Где… Кудруна? — прошептал Грунлаф, но лишь сильное замешательство увидел на лице Хормута и тогда закричал пронзительно, визгливо: — Да где же она, отвечай, отвечай?!

Но еще ниже склонилась перед Грунлафом плешивая голова Хормута, точно старый вояка подставлял ее под удар властелина. И удар этот уже готов был последовать, потому что понимал князь, отчего молчит Хормут.

Быстро нагнулся властитель игов, поднял меч воеводы, взмахнул им над повинной головой Хормута, но голос одного из дружинников остановил Грунлафа:

— Благороднейший, постой! Не спеши отправить славного Хормута к теням предков. Лучше выслушай его — неповинны мы все…

Грунлаф медленно опустил меч и глухо проговорил:

— Пусть за мной идет. Суд над ним чинить буду. Если сыщется на нем вина, то и вы все головы лишитесь. Напрасно в Пустень ехали.

Когда Хормут, все такой же понурый, оказался в теплой горнице башни, льдинки на его панцире превратились в капли, струйками стекавшие на штаны и сапоги. Воевода бессильно опустился на лавку. Не дожидаясь, покуда Грунлаф повторит вопрос, он, отводя глаза, сказал:

— Наполни, Грунлаф, печалью и скорбью свое сердце. Нет на земле дочери твоей Кудруны, но нет и вины на мне, на всех нас…

Грунлаф, успевший подготовиться к тому, что услышит самое худшее о дочери своей, тяжело задышал и закрыл глаза рукой. Слезы блестели между пальцами его, но рыданий не слышно было. Наконец он убрал ох лица руку и сказал: