– Верховино, свитку ты наш…

Если ты не пролил свою кровь среди этих гор, если ты их не любишь, то, разумеется, они для тебя все на одно лицо, ты не отличишь Горганы от Высоких Бескид, Говер-ло от Поп Иван, а Маковец от Петроса.

Белограй видел и чувствовал Карпатские горы, как людей. У каждой из них не только разные имена, но и свой, незабываемый профиль, характер, свое место.

Он толкнул своих спутников – механика левым локтем, председателя артели правым.

– Ну-ка, землячки, прошу ответить на такой деликатный вопрос: мимо каких гор мы с вами проезжаем? Как они называются?

Шофер осторожно покосился на окно, пожал плечами. Дзюба, сладко зевая, ответил:

– А кто ж его знает, что это за горы! У нас их столько, как муравьев, вот и разберись, какая как прозывается!

Иван Белограй рассмеялся:

– Вот тебе и человек «закарпатской национальности»! Эти горы называются Горганами. Как же так, Стефан Янович, не знать свой родной край! – Он помолчал, потом сказал: – На этих вершинах похоронены два моих друга, там и Белограй пролил свою кровь.

За крутым поворотом дороги, на фоне заснеженных зарослей кустарника и молодой поросли елочек, показался каменный, граненый, с усеченной вершиной и массивным четырехугольным основанием столб – одинокий свидетель исчезнувшей государственной границы между Польшей и Чехословакией.

– Ну вот мы и на перевале! – произнес шофер. Это были его первые слова, которые услышал Белограй.

Механик притормозил машину и вопросительно посмотрел на Дзюбу. Тот блеснул глазами из-под очков и коротко бросил:

– Рано еще.

– Что? – спросил Белограй.

– Рано, говорю.

– Что рано?

– Перекур делать.

– Правильно, поехали дальше, – беспечно откликнулся Иван Белограй.

Брезентовый верх кабины безотказного, неутомимого «мерседеса» сдвинут гармошкой к кузову, и Белограю хорошо видно высокое темносинее небо, густо усыпанное крупными, яркими звездами. Весь их веселый, праздничный свет, казалось ему, был направлен на перевал.