Все четверо, а также пес, тут же улеглись спать и спали до самого отплытия, не обращая внимания ни на шум погрузки, ни на настойчивое желание повара накормить их супом.

– Таратиси кими, они отказались от еды… – пожаловался он кантё Гампэй, старательно, как жулик, отводя глаза в сторону.

– Пусть спят. Потом накормишь, – отмахнулся кантё, не отвлекаясь от погрузки. – Эй, куда?! Куда?! Ахо! На корму и крепите лучше! А шелк под крышу!

Повар обреченно вздохнул и отправился к себе, по пути не удержался, обмакнул палец в суп и облизал его. Он чем-то был похож на Язаки – такой же толстый и нагловатый, только лицо у него было не лунообразное, а треугольное, скуластое, и глаза – не круглые, а узкие, как зев устрицы. Затем сел на кухне и с удовольствием умял все пять порции, включая собачью. Звали повара Бугэй. Похлебка под названием кани томорокоси из риса, крабов, курицы и янтарной рыбы фугу ему очень понравилась. Поэтому он взял себе еще миску, насыпал порезанного лука и поел уже с чувством, с толком, с расстановкой. На сердце стало тепло и приятно. Он потянулся за фарфоровой бутылочкой сакэ, которая стояла на плите в посудине с теплой водой, но вспомнил, что накануне его выпороли как раз за пристрастие к этому самому напитку. Боль отдалась в заду. 'О Дух, сияющий в небе', – скороговоркой испросил он позволения, налил совсем малость – на донышко чашечки и, смакуя сквозь зубы, втянул в себя тепловатую, обжигающую жидкость, чувствуя, как она волной разбегается по конечностям. Миг блаженства! Выпить за счет кантё – одна единственная вольность, которую он позволял себе.