Эти слова открыли и кое-что еще. Теперь ясно, чем занимался монах, сидя в храме у статуи Саграйи: возносил молитву. Эмоциональный ее осадок все еще гнездился в его мозгу, точно как неловкость от скрюченной позы сказывалась в коленях и голенях.

– Теперь-то ясно, почему мне нравится в человеческом теле? – воскликнул Мэдах.

Карлсен кивнул. Обуревающие сейчас чувства и откровения были так сильны, что трудно было говорить.

– Вы по-прежнему не возражаете против того, чтобы иной раз обмениваться телами?

Карлсен кашлянул.

– Конечно же.

Мэдах медленно кивнул. Карлсен понимал, почему он молчит: размениваться на «спасибо» было бы просто ханжеством.

– Ну что, готов? – словно из иного мира раздался вдруг голос Крайски.

– Да.

– Я вас оставляю, – спохватился Мэдах.

– Мы еще встретимся, – сказал Карлсен.

– Хорошо, – монах повернулся уходить.

– Еще один только вопрос! – окликнул вдогонку Карлсен.

– Слушаю?

– У вас в книге говорится что-нибудь о подлинной цели эволюции?

– Да. Я утверждаю: «Сознание должно контролироваться знанием ума, а не реакциями чувств».

Карлсен выжидательно молчал, но Мэдах, видимо, все, что нужно, уже сказал. Повернувшись, молча пошел, Карлсен взглядом проводил его спину, постепенно поглотившуюся теменью коридора.

– Ты понял, о чем он? – после выжидательной паузы поинтересовался Крайски.

– Безусловно. А ты?

Крайски, поколебавшись, пожал плечами.

– Похоже, понял. Только я вижу, вы оба с ним… ошибаетесь. (Наверняка хотел сказать: «Вижу, что вы оба сумасшедшие»).

Карлсен промолчал.

– Ну, пойдем, – встряхнувшись, сказал Крайски. Он направился к ведущему вниз проходу, Карлсен пошел следом.

– А я понимаю, почему он это место недолюбливает, – гулко докатился откуда-то спереди голос Крайски. – Я сам его терпеть не могу.