После короткого отдыха проигравшие передают друг другу тряпку, которой вытирают слюни, пот и кровь. Больше всего крови течет изо рта: трескаются губы, ломаются зубы. Затем все тщательно складывают детали панциря в корзины. Намокшие комбинезоны и мяч — в отверстие для грязного белья.

Только под душем можно по-настоящему разглядеть раны на теле: синяки, укусы, царапины, порезы от защитных очков. Никто не жалуется сам и не сочувствует другим. Эту игру любят именно за жестокость.

Когда я впервые увидел других детей, играющих в инч, это напомнило мне картинку из книги про диких животных: два взрослых кабана дерутся из-за куска падали.

Учеба — яркий момент коллективного одиночества: каждый работает сам по себе в своем уголке в окружении еще шестнадцати человек. Ничто не нарушает тишины, кроме мерного звука шагов Цезаря, шелеста страниц и скрипа пера по бумаге.

Некоторые с отсутствующим видом, уставившись в одну точку или закрыв глаза, повторяют урок. Другие беспрестанно пишут страницу за страницей. Есть еще те, кто рисует. В задумчивости и сосредоточении, мы просто не замечаем, как пролетает этот час.

На обеде я пытаюсь переговорить с Крассом:

— Ну, как прошел день?

Он молча смотрит на меня. У него измотанный вид.

— Трудно пришлось?

— Я не знаю. Я… я…

Глотаем еду.

— Жуй хорошенько. Время есть. Не говори, если не хочешь.

— Я слышал про инч. Это ужасно.

— Тебе понравится. Потом.

— Не думаю.

После нескольких ложек еды, словно собравшись с силами, Красс говорит:

— Уроки… длятся очень долго. Я не могу сосредоточиться. Я просто перестаю понимать.

— Это нормально.

— Учеба — хуже нет… Эта тишина наводит на меня страх.