Готовый немедленно приступить к работе, он подошел сзади к бригадиру, точившему напильником что-то зажатое в тисках, и тронул его за плечо:

— Дядя Коля, чо делать-то?

Бригадир от неожиданности выронил инструмент, который с лязгом опустился на цементный пол. Повернувшись, он уперся носом в Никитину грудь, поднял голову и спросил:

— А что ты умеешь?

Всю следующую неделю Никита приходил в мастерскую аккуратно к восьми часам утра, переодевался, садился на скамейке возле окна и закуривал папиросу. В девять часов он выкуривал вторую, в десять — третью, и так до часу, пока не начинался обед. Всей бригадой они шли в столовую, где съедали свои порции борща с гуляшом, а потом возвращались в мастерскую, чтобы полежать минут тридцать и переварить пищу. А еще через пару-тройку папирос все начинали собираться домой, и ровно в пять помещение пустело до завтрашнего утра.

Мама ждала его дома с расспросами и горячим ужином. Он с аппетитом опорожнял тарелки и всегда неизменно отвечал:

— Работаем потихоньку. Мам, я пойду погуляю?

Он шел к друзьям, с которыми еще недавно учился в ПТУ, чтобы попить пивка и побаловаться с гантелями. Иногда они играли в шахматы, но в этом он маме никогда не признавался — стеснялся. Домой приходил далеко за полночь, когда она уже спала. В семь часов происходил подъем, легкий завтрак тарелкой пельменей и снова — завод, цех ГПМ и скамейка возле окна.

Никита посмотрел на стрелки часов, отсчитывая секунды до следующей папиросы, когда к нему подошел щупленький мужичок лет сорока, которого все здесь звали Палычем.

— Ну что, салага, проветриться хочешь? — полушутя осведомился он.