За ней дрожал, грохотал и мчался поезд, и Леха почти что видел сквозь камень, как холодно и лунно светит огромный голубоватый фонарь, выхватывая из темноты извивы кабелей по стенам, стремясь к яркой, праздничной станции. Но стена не пускала его, перегораживая выход. Леха замолотил кулаками по камню, закричал, словно мог его кто услышать, будто пассажиры того поезда могли ему чем-то помочь, и долго потом стоял еще у этой стены, прижавшись ухом. Слушал, как через равные промежутки времени раздается дрожащий грохот - мчится метрошный поезд, увозя куда-то торопящихся, вечно сосредоточенных на себе людей. Мчится, вот только Леха никак не может попасть ни в один вагон, а лишь провожает каждый из них голодным взглядом.

  Еще дважды Леха так же бросался на звук, и вновь упирался в глухую стену. Ему начало казаться, что тоннели насмехаются над ним, уводят куда-то в темноту. И действительно, лампочек становилось все меньше, и светили они все тусклее.

  - Электричества им не хватает, что ли? - шептал Леха, спотыкаясь на неровном полу, натыкаясь на разбросанный мусор. - Экономят. Все экономят. Как Толян на бумаге. И лампочки вкручивают совсем слабенькие.

  Леха по-прежнему брел, держась рукою за стену, поворачивая налево каждый раз, когда попадалось ответвление тоннеля. Мерещилось, что он бродит так уже долгие годы, а время тянется медленно и вяло, как густо льющаяся патока.

  Ничего не изменялось. По-прежнему капала с потолка вода, а лампы едва освещали тоннели, тянущиеся в бесконечность. Леха поворачивал бессчетное количество раз, иногда казалось ему, что слышит голоса людей, и он бежал, выкрикивая невнятицу, прося о помощи, но голоса затихали, и опять вокруг была лишь пустота и темнота.

  Из тоннельной стены выходила мать, укоризненно качала головою. Из-за ее плеча выглядывало поблекшее лицо жены, и Леха болезненно кривился, видя морщины на ее лбу и бледные, словно даже бесцветные глаза.