Однако стоило человеку-монументу пошевелиться, как наваждение исчезло. Москвин нахмурился, подошел к столу, выключил и включил настольную лампу под зеленым абажуром. Взъерошил непослушные волосы, обрамлявшие круглую лысеющую голову. Они почему-то не желали слушаться расчески и после каждой встречи с ней возвращались в прежнее положение.

Генсек взял со стола очки, протер стекла. Опущенные уголки его губ выдавали накопленную за последнее время усталость. Усталость, прорывавшуюся в раздражение всем и вся.

Москвин приблизился к портрету Вождя. Ленин, словно прослышав о плачевном положении дел метрокоммунистов, с ласковым задором во взгляде смотрел на своего верного ученика, как бы спрашивая: «А чего это вы, батенька, раскисли? Забыли разве, что революцию не делают в белых перчатках?»

Не выдержав взгляда Вождя, Москвин виновато опустил голову и перевел глаза на свой портрет маслом, висевший по соседству. Старенький художник изобразил лидера Коммунистической партии Метрополитена в лучших традициях соцреализма – на фоне первой арки станции Площадь Революции. Он постарался придать чертам Москвина сходство с лицами парочки бронзовых красногвардейцев, присевших в неудобной позе под гранитным сводом согнувшей их красной дуги. Получилось очень даже неплохо: в такой компании генсек смотрелся убедительно.

Обычно Москвин подолгу мог разглядывать свое изображение – полуснисходительно, но и с некоторым самолюбованием. Но тут в животе заурчало: за думами о былом и грядущем Вождь опоздал пообедать. Кинув на портрет критический взгляд, Москвин направился в специально отгороженный под персональную столовую отсек вагона. С удовольствием обглодал приготовленные для него поросячьи ребрышки и опорожнил тарелку грибного салата, залив все поверху двумя рюмками отличного самогона тройной очистки.