Она все причитала:

– Да что ж это такое… да как же это…

Семеныч оглянулся и глянул на нее. Встретившись с ним взглядом, женщина замолчала.

До станции оказалось не очень далеко дошли примерно минут за двадцать, и фонаря машиниста хватило с избытком. Когда они вышли из тоннеля, их глаза отказывались верить тому, что они увидели. На «Серпуховской», станции и так не слишком светлой, было почти темно – при ударе многие лампы вышли из строя, но хорошо хоть, что резервное питание включилось автоматически.

Но дело было в другом – на станции, которая в это время должна была быть практически пустой, было довольно много народу. Люди в основном выглядели ужасно – раненые, обожженные, покалеченные. Даже здоровые выглядели странно – многие были одеты не пойми во что – майки, халаты, шлепанцы. Стоны, крики, запах крови и обожженной плоти. На станции было несколько врачей – в основном окрестные жители, но не было ни бинтов, ни медикаментов.

– Да что, ё, случилось-то?

Никто толком не мог объяснить, но по сбивчивым объяснениям, выходило, что случилось что-то страшное – ядерная война, или что-то вроде того.

Марина Анатольевна заплакала, потом сползла по стенке на пол, забилась, зарыдала – «Феденька, внучек…»

Мельников дернулся, развернулся, ушел в темноту тоннеля…

По щекам Маши хлынули слезы. Тим сел на край платформы и уставился в пустоту.

Появился милицейский сержант.

– Так, ты, парень – скомандовал он Тиму – и вы двое, – он повернулся к Семенычу и Алексею, – бегом к шлюзам, будете помогать принимать пострадавших.

– Вы, девушка, помогите женщине, успокойте ее, отведите в медпункт, пусть нашатыря нюхнет. Потом будете перевязывать раненых. Обе.

Из туннеля появился бледный, с покрасневшими глазами, Мельников.

– Эй, сержант, – крикнул он. – Тут есть техники метрошные?

– Должны быть…