Он не начал. Февраль опять свою шторку задвинул, примолк, а я к Вадиму пошел. Отозвал его тихо в сторону, в кусты колючие возле забора.

— Не говори им.

— О чем? — Умеет он иногда притворяться стенкой непробиваемой.

— Сам знаешь о чем. О крови этой самой.

— Гм. Почему, собственно? — Он зажег сигарету, поглядел на огонек в темноте и выстрелил им в небо. — Мезальянс прабабки тебя смущает или, наоборот, гордыню смиряешь?

— Какая еще гордыня. Я не хочу, чтоб меня в отряде считали белоперчаточником.

— Кем-кем?

— Ну, этим, на коне и в белых перчатках, пыли на мундире боится. А я не боюсь. Я знаю, что такое война.

— Ну и что же она такое?

Терпеть не могу, когда меня маленьким считают и воспитывают на разные лады.

— Пот, кровь, грязь. Меня это не остановит.

— Напрасно думаешь, что твои предки не знали этого. Или не могли пожертвовать ради дела собственными удобствами. Разве отец никогда не говорил с тобой об этом?

— Нет, — нахмурился я. — Об этих предках мы никогда не говорили. Прабабка все за нас решила.

Помолчав, Вадим сказал:

— В любом случае не пристало будущему офицеру стесняться своего происхождения.

— Я не пойду в военное, — замотал я головой.

— Новость, — спокойно удивился Вадим. — А я-то думал…

— Я тоже думал. И надумал не идти. У меня другая дорога.

— И куда она ведет?

— На журналистский факультет.

— Куда?! — От изумления Вадим схватил меня за плечо.

— Воевать ведь можно не только оружием, Словом тоже. Враги им вовсю пользуются.

— Гм. Ну да. Оно конечно. Только под цензурой много не навоюешь.

— У нас же свобода слова!

— Ты уже не маленький, не будь таким наивным». Этой свободы у нас, да и везде — ровно настолько, насколько она политически и коммерчески выгодна владельцам газет, журналов и пароходов, читай — оккупационному Легиону. Свобода слова — такой же товар, как все остальное. Покупается и продается.