Без четверти три Франсиско Бахамонде Кассаветес-и-Ларриньяга глянул на часы и сказал:
- Twenty one minutes to go I presume*.
Стокгольм вполне мог послать человека, не владеющего испанским. Кассаветес-и-Ларриньяга изъяснялся на аристократическом английском языке, принятом в наиболее изысканных клубах Белгравии.
Гюнвальд Ларссон посмотрел на свой хронометр и кивнул.
Часы показывали без тринадцати минут и тридцати пяти секунд три в среду пятого июня тысяча девятьсот семьдесят четвертого года.
Сторожевой корабль остановился у входа в гавань, чтобы выполнить единственное возложенное на него задание: произвести приветственный салют.
Высоко над улицей восемь истребителей выписывали белые зигзаги в ярко-голубом небе.
Гюнвальд Ларссон огляделся по сторонам. Улица упиралась в огромную круглую арену для боя быков, окаймленную кирпичной стеной с красно-белыми арками. В другом конце улицы как раз в эту минуту заработал высокий фонтан с подкрашенными струями; год выдался на редкость засушливый, и фонтаны - их в городе было много - включали только по особо торжественным случаям.
Несмотря на бездну различий, эта страна, как и Швеция, представляла собой мнимую демократию с господством капиталистической экономики и циничных политиков-профессионалов, которые всячески старались создать видимость некоего, именно некоего, социализма.
Из различий особенно бросались в глаза разница часовых поясов, другая религия и тот факт, что здесь монархию давно сменил республиканский строй.
Послышался стрекот вертолетов и вой мотоциклетных сирен.
Гюнвальд Ларссон снова поглядел на часы - кортеж явно опережал график. Он обвел гавань своими ярко-голубыми и убедился, что теперь уже все полицейские катера находятся в движении. Портовые сооружения мало изменились с той поры, когда он бывал здесь в качестве морского офицера, зато суда на рейде выглядели совсем иначе. Супертанкеры, контейнеровозы, саморазгружающиеся плавучие ящики, большие паромы, с которых автомашины чуть ли не вытеснили людей, - ничего этого не было, когда он служил на флоте.