И Тристан рассказал.

Крепко задумался король Артур, словно засомневался вдруг, уж не зря ли так поспешно включил он этого чудака тинтайольского в свою легендарную дружину. И так долго молчал стареющий вождь лог-ров, что Тристан первым не выдержал.

— А вот скажите, — поинтересовался он. — Какой именно год от рождения Бога нашего Иисуса Христа отмечаем мы сегодня?

— Что? — встрепенулся Артур. — Какой год? Девятьсот пятидесятый, кажется. Ланселот, ты не помнишь, я правильно говорю?

— Девятьсот пятьдесят четвертый, мой король, — поправил Ланселот как бы извиняющимся тоном, потом отвернулся стыдливо и, достав из кармана носовой платок размером с банное полотенце, громко и жалобно высморкался.

— Я тоже терпеть не могу декабрь, — сочувственно произнес сидевший рядом Персиваль Уэльский и оглушительно чихнул.

— Будь здоров! — гнусаво пожелали ему в один голос вежливые сэры Ивейн и Увейн.

— Однако, господа, — удивился Тристан, — вы правите Логрией уже больше пятисот лет. Это действительно так или я что-то путаю?

— Это действительно так, — шепнул ему на ухо Ланселот и, мотнув головой влево, добавил: — Вот сэр Обломур Болотный не даст соврать. Правда, Обломур? Однако сам Артур может тебе ответить иначе. Он уже многого не помнит, да и настроение у старика какое-то неправильное сегодня. В общем, слушай и дели на восемь, Тристан.

Однако делить на восемь оказалось особо нечего. Артур произнес относительно короткую, но пламенную речь, постепенно захватившую внимание всего Круглого Стола. Собственно, он и говорил, поначалу тихонечко, ворчливо, едва ли не себе под нос, а затем, продолжая обращаться к Тристану, вещал уже на всю залу зычно, громогласно, торжественно.