– Нет, все-таки это странно. Мы побывали в стольких переделках, держали в руках столько самоцветов, янтаря и золота, даже кредитные грамоты Цеха Зерноторговцев – и где все это? Грамоты улетели на своих пергаментных крыльях, драгоценности уплыли, словно игривые разноцветные рыбки. Почему же мы не разбогатели?

– Потому, – фыркнул Мышелов, – что ты транжиришь нашу добычу на дешевых девок, а еще чаще спускаешь их на какую-нибудь благородную фанаберию – что-нибудь вроде похода фальшивых ангелов на штурм стен преисподней. А я остаюсь в бедняках, потому что вечно нянчусь с тобой.

Фафхрд расхохотался и ответил:

– Ты почему-то не упомянул о собственных, причем довольно опасных фанабериях, – помнишь, к примеру, как ты срезал кошелек у сюзерена и обчистил его карманы в ту самую ночь, когда отыскал и вернул ему его же похищенную корону? Нет, Мышелов, мне кажется, мы бедны потому…. – Внезапно он поднял локоть и втянул раздувшимися ноздрями холодный влажный воздух. – Туман сегодня чем-то припахивает.

Мышелов сухо ответил:

– Да я и так чувствую запахи гнилой рыбы, горелого жира, лошадиного навоза, снятой с ран ваты, тухлой ланкмарской колбасы, дешевого ладана, прогорклого масла, заплесневелого зерна, бараков для рабов, лоханей бальзамировщиков, загруженных трупами до краев, и вонь соборов, где толпятся заскорузлые возчики и шлюхи, справляя свои разнузданные оргии, – а ты еще говоришь, будто туман чем-то припахивает.

– Я имею в виду нечто другое, – ответил Фафхрд, вглядываясь поочередно во все пять улочек, – хотя, быть может, последнее.

Гигант в сомнении умолк и пожал плечами.

Жгуты тумана вползли в высокие окошки таверны «Крысиное гнездо», причудливо смешиваясь с дымом чадящих факелов, но их никто не заметил, кроме старой проститутки, которая лишь плотнее завернулась в свой латаный-перелатанный меховой плащ.

Все посетители таверны, затая дыхание, наблюдали за тем, как за древним дубовым столом мерялись силой рук знаменитый бандит Гнарлаг и почти такой же могучий темнокожий наемник. Крепко упершись правым локтем в стол и сжав костедробильной хваткой кисть соперника, каждый старался прижать его руку к изрезанной и истыканной кинжалом столешнице, сплошь покрытой разводами от донышек кружек. Гнарлаг, по лицу которого бродила презрительная ухмылка, пока выигрывал на длину большого пальца.