Когда одна из этих подозрительных личностей, вырядившаяся в тунику и чулки немыслимого цвета, вдруг выкрикнула имя Марка, тот подскочил от неожиданности. Бандит уже приближался, лыбясь и протягивая руку. Только тут Марк вспомнил его — больше по гнилым зубам, нежели по какой-либо иной примете. Обитатель городского дна столицы был одним из тех, кто открыл ворота города, когда Туризин отнял трон у узурпатора Сфранцеза. В тот день бандит отважно сражался бок о бок с римским отрядом.

— Привет, Арсабер, — сказал Марк, пожимая влажноватую ладонь бандита.

— Рад тебя видеть, ринлянин! — прогудел Арсабер.

Марк заскрипел зубами. Неужели эта оговорка дурака-лакея, совершенная почти четыре года назад, навсегда врезана в память видессиан?

Ничего не заметив, видессианин продолжал — у него было превосходное настроение:

— Познакомься с моей дражайшей половиной — Зенония. А эти три оболтуса — мои сыновья: Зетий, Стотий и Боэтий. Дорогая, это — знаменитый Скавр, тот, что побил и намдалени, и гусеперщиков-бюрократов, будь они неладны. — Арсабер подмигнул трибуну. — Держу пари, что гусеперщики-то оказались покрепче «игроков».

— В некоторых случаях — да, — признал Марк, кланяясь Зенонии — невысокой, оживленной, довольно приятной на вид женщине лет тридцати. На ней была длинная шерстяная юбка, куртка из кроличьего меха и яркий шелковый платок. Затем, приняв суровый вид, трибун торжественно пожал руку Зетию, которому едва ли исполнилось шесть лет. Двое других были слишком малы: Стотию — года два, а Боэтий вообще путешествовал на руках у матери, завернутый в теплое одеяло.

Арсабер сиял. Сейчас бандит казался просто олицетворением примерного семьянина. Не будь на Арсабере цветастой одежды и не виси на его поясе кривой тесак устрашающего вида, его можно было бы принять за благонамереннейшего из граждан богоспасаемой Столицы.

— Нам пора, — объявил он, — иначе мы опоздаем на жареных перепелок к кузену Драю.