Хрисса потянулась во сне. Фафхрд, завернутый в свой зашнурованный ремнями, набитый гагачьим пухом плащ, сонно проворчал что-то низким голосом.

Мышелов уронил взгляд на призрачное пламя угасающего костра и тоже попытался уснуть. Язычки пламени рисовали девичьи тела, потом девичьи лица. Затем призрачное, бледное, с зеленоватым оттенком, девичье лицо – возможно, продолжение видений, как вначале подумал Мышелов, – появилось позади костра, пристально глядя на него сильно сощуренными глазами поверх огня. Лицо становилось более отчетливым по мере того, как Мышелов глядел на него, но вокруг него не было ни малейшего намека на тело или волосы – лицо висело в темноте, как маска.

И все Же лик был таинственно прекрасным: узкий подбородок, высокие скулы, маленький рот с чуть выпяченными губами цвета темного вина, прямой нос, переходящий без всякой впадинки в широкий, чуть низковатый лоб – и затем загадка этих глаз, скрытых припухлыми веками и, казалось, подглядывавших за Мышеловом сквозь темные, как вино, ресницы. И все, кроме губ и ресниц, было очень бледного зеленоватого цвета, будто из нефрита.

Мышелов не издал ни звука и не пошевелил ни одним мускулом просто потому, что лицо показалось ему очень красивым – так же, как любой мужчина может надеяться, что никогда не кончится тот момент, когда его обнаженная возлюбленная подсознательно или подчиняясь тайному побуждению, принимает особенно чарующую позу.

К тому же, в хмурой Холодной Пустоши каждый человек лелеет иллюзии, даже если он признает их таковыми с почти полной уверенностью.

Внезапно призрачные глаза широко раскрылись, показывал, что за ними была только пустота, как если бы лицо действительно было маской. Тут Мышелов все-таки вздрогнул, но все еще не так сильно, чтобы разбудить Хриссу.