Этот вопрос затронул нечто в памяти Фафхрда. Довольно неохотно Северянин сказал:

– Помню, в детстве я однажды проснулся ночью и услышал, как отец говорит матери: «….похожи на большие толстые дрожащие паруса, но те, которых нельзя увидеть….» Потом они перестали разговаривать, наверно потому, что услышали, как я шевелюсь.

Мышелов спросил:

– А твой отец когда-нибудь говорил о том, что высоко в горах он видел девушек – во плоти, или призрачных, или ведьм, которые являются смесью двух первых, видимых или невидимых?

– Он не сказал бы об этом, даже если бы и видел, – ответил Фафхрд. – Моя мать была ужасно ревнивой женщиной и с колуном обращалась, как сам дьявол.

Белизна, за которой приятели внимательно следили, быстро приняла темно-серый цвет. Солнце зашло. Фафхрд и Мышелов больше не различали падающий снег. Они натянули капюшоны, плотно зашнуровали плащи и прижались друг к другу у задней стены карниза. Хрисса втиснулась между ними.

Неприятности начались на следующий день с самого утра. Фафхрд и Мышелов поднялись при первых признаках света, чувствуя себя разбитыми и измученными кошмарными снами, и с трудом размяли сведенные судорогой тела, пока их утренний рацион, состоящий из крепкого чая, размельченного мяса и снега, нагревался в том же котелке и превращался в чуть теплую ароматную кашицу. Хрисса сгрызла размороженные кости снежного кролика и приняла от Мышелова немного медвежьего сала и воды.

Снегопад за ночь прекратился, но каждая ступенька и выступ Обелиска были припорошены снегом, а под ним был лед – выпавший ранее снег, растаявший на камнях, согретых вчерашним скудным послеполуденным теплом, и быстро замерзший снова.

Итак, Фафхрд и Мышелов привязались друг к другу веревкой, и Мышелов быстро соорудил сбрую для Хриссы, прорезав две дыры на длинной стороне прямоугольника кожи. Хрисса слегка запротестовала, когда Серый просунул ее передние лапы в дыры и сшил удобно обхватившие концы прямоугольника у кошки на спине. Но когда он привязал к сбруе, там, где были стежки, конец черной конопляной веревки Фафхрда, Хрисса просто улеглась на карниз, на место, нагретое жаровней, словно хотела сказать: «На этот унизительный поводок я никогда не соглашусь, как бы к нему ни относились люди».