Ненавижу летать. Это у меня фобия такая, и мы все уже с этим смирились. Кровь я Мике не пустила, но полулунные следы ногтей у него на руке оставила, хотя сама этого не заметила, пока мы не приземлились и не стали снимать чемоданы с полок. Тогда я спросила:

– Что ж ты мне не сказал, что я в тебя вцепилась?

– Я ничего против не имел.

Я нахмурилась, жалея, что не вижу его глаз, хотя они вряд ли мне бы что-нибудь сказали.

Мика никогда не был копом, но несколько лет находился во власти психа. И он научился не выражать мыслей на лице, чтобы его прежний вожак не принялся выбивать из него эти мысли. А это значило, что у него были самые спокойные и пустые глаза, какие я в жизни видела. Такое терпеливое, ожидающее лицо, какое должно быть у святых и ангелов, хотя у них-то его и не бывает.

Мика не любил боль так, как любит ее Натэниел. Так что должен был что-то сказать насчет того, что я вцепилась в него ногтями. И меня доставало, что он этого не сделал.

Мы застряли в проходе самолета, потому что все сразу тоже встали и потянулись за сумками. У меня было время прижаться к его спине и спросить:

– А почему ты все-таки не сказал?

Он тоже прижался ко мне, улыбаясь:

– Честно?

Я кивнула.

– Мне понравилось, что сегодня я храбрый – для разнообразия.

– Это ты к чему? – нахмурилась я.