Она сидела перед туалетным столиком, окаймленным лампами дневного света, на ней был желтый шелковый халат, слишком старушечий для такой молодой женщины. Ей давно бы следовало выкинуть его вон и сейчас на себя не надевать, с моей точки зрения.

Вблизи ее лицо мне показалось куда более интеллигентным, чем на танцплощадке. Глаза ее смотрели нагло, а чувственные губы и нос пуговкой не изменяли основного впечатления, что она умница. Мне бы наверняка доставил большое удовлетворение разговор с ней, только она была не одна.

Слева на стуле сидел мужчина, который поднял голову, когда я вошел. На его лице появилось не изумление, а скорее холодная ярость, а за те несколько секунд, что мы дружно молчали, я сумел его хорошо рассмотреть.

Ему было лет тридцать пять — тридцать шесть. Выглядел он человеком обеспеченным и воспитанным, хотя и не занимал очень высокого положения. Глядя на него, я подумал, что восхождение по социальной лестнице далось ему трудно, и он становился все непокладистее и несговорчивее с каждым дюймом подъема. Все, что отпечаталось на его лице, было результатом времени, амбиций и, возможно, жадности. А в целом его физиономия казалась замороженной, как будто ее окунули в жидкий кислород. У меня мелькнула дикая мысль, что если бы он улыбнулся, его физиономия раскололась бы и треснула на несколько кусков.

Присмотревшись, я понял, что он напоминает мне ястреба. Главным образом из-за носа и глаз. Крючковатый нос был сплюснут у ноздрей, а маленькие темные глазки определенно походили на птичьи. К тому же они были посажены далеко друг от друга, так что пропорции были искажены. Я подумал, а не смотрит ли он на меня с противоположных краев мозга, оценивая меня.

На это у него ушло не более пяти секунд, я ему определенно не понравился, он широко открыл рот и отчетливо произнес:

— Вы — сукин сын!

Какого черта они все ополчились против меня? Я подумал на минутку, что не стоит ли и этого на какое-то время придушить, но потом я просто перестал замечать его и обратился к девушке.