— Не могу поверить, — пробормотал Шерман.

— Я заявлю персональный протест, — произнес Феликс и потянулся к дипломату.

Телефоны зазвонили под вечер. Один у Смердякова, второй у Шермана. Им сообщили, что все протесты приняты.

— ВСЕ?! — вскричал Шерман. — Но это невозможно!

— И что же это за папайская Олимпиада? — возопил Смердяков.

Ошеломленные, они скрючились каждый в своем кресле, каждый в своем гостиничном номере. «Разве можно принять ВСЕ протесты? — спрашивал себя Шерман. — Я думал, они ОТКЛОНЯТ все протесты, но принять! Как они посмели?»

Через двадцать минут появился Феликс с копией компьютерного отчета о результатах, касающихся всех международных протестов, и о перераспределении медалей.

«Каждая страна с развитой программой генетических операций…» — начал было читать он, но передумал и отдал отчет в руки Шерману.

Читая, Шерман чувствовал, как седеет. Он все равно что заглядывал в могилу.

— Двадцать восемь? — прохрипел он. — Мы получили всего двадцать восемь?

— Русские получили столько же, — сказал Феликс.

— ШРИ ЛАНКА? Победила Шри Ланка?

— На втором месте — Лихтенштейн.

Зазвонил телефон. — Шэр-манн, — чуть слышно раздалось в трубке. — Мой дорогой Шэр-манн. Мы погибли, — простонал Смердяков, и, всхлипнув, добавил: — Простите меня, Дункан. Можно мне называть вас Дункан? Я представляю, как вам больно. Что же нам теперь делать?

Шерман прокашлялся и сглотнул застрявший в горле комок.

— Прежде всего, — проговорил он срывающимся голосом, — мне хочется открыть в этой комнате окна и пускай влетают все москиты — я разденусь догола, лягу на постель…