…, внизу, тоже кололи его, вспомнил Андрей. В их шприцах была красная жидкость, после этих уколов ужасно болели вены и, что хуже всего, в голове словно поселялся кто-то чужой. Этот чужой нашептывал ему какие-то слова, неправильные, нехорошие, от них Андрея мутило, рвало горькой желчью, а в позвоночник словно ввинчивалось острое зазубренное сверло…

— Нет!!! — крикнул Гумилев, рванувшись. Руку пронзила боль, зеленый «паук» повис на своей прозрачной паутине, из жала его вытекла рубиновая капля крови.

Доктор изумленно уставился на Андрея.

— Что с вами, Андрей Львович? Вы не узнаете меня?

Гумилев помотал головой. Зря он это сделал — комната закружилась, потеряла четкие очертания.

— Я корабельный доктор, — донеслось до него из зыбких, расплывающихся далей. — Юрий Сергеевич Белоусов. Я лечил вашу дочку, когда она упала и разбила себе бровь, — помните?

И тут Андрей окончательно пришел в себя.

— Маруся, — прошептал он побелевшими губами. — Доктор… моя дочь… Маруся… где она?

— Всему свое время. — Голос доктора звучал все так же благодушно, но Андрея это благодушие обмануть не могло. — Для начала вам нужно поправиться. Экий вы, батенька, вспыльчивый. Вырвали с мясом иголку… Придется вас теперь, извините, колоть еще раз, в другую руку. А что ж вы хотели? В musculus gluteus такое лекарство, знаете ли, не колют…

Он потянулся за свисающим катетером, но Гумилев перехватил его запястье.

— Доктор, — сказал он свистящим шепотом, — я не больной и не сумасшедший, чтобы так со мной разговаривать. Скажите мне правду: что с моей дочерью?

Доктор Белоусов вздохнул. Аккуратно высвободил руку.

— Мне очень неприятно об этом говорить, Андрей Львович… Спасательная операция продолжалась три дня. Наши летчики… они не щадили себя.

— Что с моей дочерью? — повторил Гумилев.