Она слабо улыбнулась.

— Ты помнишь, — спросила она, — как мы ходили завтракать после уроков по физике? Мы сидели в том кафе часами и все не могли наговориться.

Он кивнул.

— Что случилось с этим? Куда ушло это горячее желание делить себя со мной? Мне бы правда хотелось знать, Эллиот.

Он задумался об этом, пытаясь отыскать искренний ответ, который бы удовлетворил ее.

— Это… Я думаю, это потому, что твоя жизнь так переплелась с моей, что мне кажется глупым объяснять тебе это.

Она серьезно кивнула.

— Это могло бы иметь смысл… если бы я представляла, какова на самом деле твоя жизнь.

— Что? — Он почувствовал, что застарелая обида разгорается в его груди. Она говорила на тайном языке всех женщин, на том языке, который невозможно понять и который всегда заставлял его чувствовать, будто он видел мир с добавлением целого измерения, которое не мог постичь. Это было как разница между черно-белым зрением и цветным. А если ты страдаешь цветовой слепотой, ты никогда не поймешь, о чем говорит человек, различающий цвета, что он видит. Даже если очень стараться.

Принесли их заказ, и он съел немного креветок. На вкус они были похожи на застывший канцелярский клей.

— Ты уходишь на работу, — сказала Рита, — а когда возвращаешься домой,

будто двадцать четыре часа вычеркнули из твоей жизни. Да, ты можешь рассказать мне что-то о делах на станции, например, что Лоеттнер пытался подставить тебя перед капитаном, но ты никогда не рассказываешь мне ничего стоящего о том, что ты делаешь. Если бы я не узнала твою улыбку под каской в новостях в прошлом месяце, то так бы и не знала, что тебя лечили от отравления дымом.

Несправедливость упрека так кольнула его, что он закашлялся.

— То, что я делаю, не всегда хорошо и изысканно, Рита. Чего ты хочешь?