Он был тронут и смущен.

— Спасибо. — Он не мог придумать, что еще сказать. Васкез, похоже, это не беспокоило.

— Я смотрю, ты на высоте, а, лейтенант? — сказал Петер-сон с легким налетом сарказма в голосе. — Каково это — быть героем?

Эллиот пожал плечами и уткнулся в бобы. Даже стряпня Тоуи его не привлекала. Ничто не радовало вкус.

— Поговори с нами, — сказал Петерсон. — Скажи нам, каково чувствовать себя героем — спасти ребенка?

Эллиот оглядел сидевших за столом, надеясь на помощь. Все смотрели на него, ожидая его слов. Даже Тоуи. Эллиот прочистил горло.

— Это странно.

— Странно быть героем? — спросил Петерсон. — Да ладно, лейтенант.

Все молчали.

— Она сказала, что слышала, как приближается огонь. Она звала кого-нибудь, но никто не пришел. Я все думаю… — Он прервался и обвел всех глазами, но все молчали. — Я не могу перестать думать, что все могло пойти по-другому. У меня кончался кислород — а что, если бы я повернул назад чуть раньше? Что, если бы огонь добрался до нее, прежде чем я успел надеть новую маску и вернуться?

Лица вокруг стола стали серьезными, и никто не встречался с ним взглядом.

— Я все думаю, — продолжал он, — что мы обречены на поражение. У хаоса больше сил, чем у порядка, — так устроена вселенная. Против нас играют краплеными картами.

Никто не зашевелился и не заговорил. А потом Тоуи сказал:

— Эй, ребята, ешьте. Еда остывает. Или вам не нравится моя стряпня?

Как только возобновилась обычная болтовня, Эллиот выскользнул из столовой. Он пошел в комнату отдыха, сел на койку и уставился на шкафчик. Все ускользало от него. Анни пойдет в школу в Далласе, и Рита скажет, что они не могут вернуться, пока идет учебный год. Они будут иногда приезжать на выходные, если он не будет работать в это время.

Но она скоро все забудет, дети так устроены. Она забудет охоту за окаменелостями в русле ручья, забудет о купаниях в ледяной воде Бартон-Спрингз каждым летним утром. Любовь к бейсболу испарится из ее памяти, как вода с горячего тротуара.