В тот день ему удалось спасти жизнь дочери.

Она вышла в круг света осторожной кошачьей походкой, готовая при малейшей опасности пуститься в бегство.

— Привет, Инга, — поздоровался Эдик.

— Здравствуй, папочка, — улыбнулась девочка, обнажив острые белые зубы.

— Ты все-таки покончила с собой, — тихо произнес Эдик.

— Нет, папа, теперь я намного живее тебя, — почти ласково ответила девочка, поглаживая невидимые порезы на левом запястье. — И сейчас… сейчас ночь и я тебя помню. Правда, здорово?

— Живее меня? — он вдруг болезненно засмеялся, срываясь на хриплый кашель. — У тебя ведь теперь никогда не будет детей, Инга…

— У тебя были… — улыбнулась она. — Ты был счастлив?

— Да, — кивнул Эдик.

Она промолчала, продолжая с пониманием улыбаться.

— Эдик, сбоку несколько вампиров ползут, — прошептал Рой. — Скажи своей девчонке, чтобы они убирались, иначе никаких переговоров не будет…

— Прости, Рой, — сказал Эдик.

Парень, словно немой клоун, подпрыгнул на месте и стал заваливаться вперед — в груди у него зияла огромная кровавая рана.

Винтовка была горячей, пахло раскаленным металлом и паленой плотью — Рой отбросил оружие в сторону.

Инга, нахмурившись, посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы это сделала ты, — попросил Эдик.

Его дочь с готовностью обнажила клыки.

Мир изменился почти мгновенно.

Осталось всего два чувства: легкий почти незаметный голод и спокойствие.

Почти мировое спокойствие, которое, говорят, обычно снисходит на известных философов, которые всю жизнь только и делали, что искали ее, жизни, смысл.

Его же спокойствие, впрочем, было связано немного с другим — Эдик знал, что теперь никогда не умрет.

И именно это испугало его человеческое Я, которое еще не успело полностью раствориться в новой сущности, больше всего.

Эдик сделал шаг назад, затравленно глядя на серые лица, появляющиеся из темноты — Сережка, его дочь, мужичок, очень похожий на давешнего интеллигента… Все они ободряюще улыбались Эдику.