Протираю стекло. В нем уже отражается смуглая черноволосая женщина, веснушчатая, худощавая, неприметная. Пора завтракать.
— Кава! Опять рыба! — начинаю канючить я еще в коридоре.
— И тебе «с добрым утром»! — холодно отвечает женщина неопределенно-средних лет с вечно модным волнистым каре. — Зубы почистила?
— Почистила!
— Уши помыла?
— Кава! У меня НЕТ ушей, ты же знаешь!
— Тогда возьми ватные палочки и поковыряй в том, что у тебя ВМЕСТО ушей!
— Кава…
— Я помню, как ты выглядишь, Адочка. Ты красивая девочка. Но рассеянная.
Я польщенно улыбаюсь. Кава умеет различать не только человеческие стандарты красоты. И всегда говорит только правду. Я красивая, аристократичная, узкая и плоская, тело мое гнется в неподходящих местах, а пальцы соединены перепонкой. Человек убежал бы от меня без памяти. Но люди меня и не видят — незачем им меня рассматривать. Это может потревожить их веру в то, что племя людское едино и неделимо.
— Кава, ты с Мулиартех виделась?
— Конечно, виделась. Ты же знаешь, по средам мы выходим в свет. — Это значит «шаримся по магазинам». Бабка, одним ударом хвоста преодолевающая мощь цунами, не в силах устоять против течений человеческой моды.
— Сколько?
— По моим подсчетам, тысяч пятьсот. Муля утверждает, что не больше трехсот.
Значит, бабкины счета похудели на полмиллиона. Килограммы белого золота с жемчугом всех оттенков. Скоро у фоморов праздник. Бабка лопатой гребет украшения для всех отродий Лира