— В наше время о таких не знали.

— Нет, знали. Это нейтронные звезды и черные дыры. К тысяча девятьсот семидесятому году было известно несколько пульсаров, а также и то, как они гаснут. Вам надо стараться избегать гаснущих пульсаров. О черных дырах не волнуйтесь — на вашем курсе их не будет.

— Вот и хорошо.

Пирс глядел на Корбелла и веселился.

— Похоже, вы плохо представляете себе свое время.

— Перестаньте! Я был архитектором. Зачем мне знания по астрофизике? Да и учились мы совсем по-другому. — И тут он кое-что вспомнил. — Пирс, вы сказали, что учили английский с помощью РНК. А откуда она взялась?

Куратор улыбнулся и ушел.

У Корбелла почти не оставалось времени на воспоминания, и он был этому очень рад. Но все же иногда, лежа без сна на своей койке, слушая сонное дыхание тысячи человек и звуки, доносящиеся с любовных коек, он вспоминал… кого-нибудь. Неважно кого. Вначале это была Мирабель, всегда только Мирабель. Мирабель у румпеля, когда они отплывали из бухты Сан-Педро: загорелое лицо, смеющийся рот, большие темные очки… Постаревшая усталая Мирабель прощается с ним на его… похоронах. А вот Мирабель во время медового месяца… За двадцать два года они срослись, как ветви одного дерева. А теперь он вспоминал о ней, как о человеке, которого нет уже двести лет. И его племянница умерла, хотя они с Мирабель едва смогли тогда приехать на ее конфирмацию: Джерома уже мучили боли. А их дочь Энн и трое внуков — совсем крошки! Но кого бы он ни вспомнил, все уже умерли. Все, кроме него.

Корбелл умирать не хотел. Он был до отвращения здоров и на двадцать лет моложе, чем лег в контейнер. Обучение ремеслу пилота захватило его целиком. Если бы только к нему не относились, как к вещи! Он служил в армии двадцать… точнее, двести сорок лет назад и научился исполнять приказы, однако не любил это делать.