“Тьфу, чертоплешина какая-то!” — раздосадовался Сашка.

Сам же Попов и Лазарева сманил.

“А чего он поддался? — обозлился на дружка Сашка. — Будто Трофиму в город, пусть в тесную, но в квартиру, не хотелось! Надо еще поразмышлять насчет того — кто, куда и кого сманил. Ведь это только представление такое у него, у Сашки, что он уговорил Лазарева. Все же, наверное, наоборот было…”

Запутавшись в рассуждениях, словно олень в упряжке, Попов отмахнулся от несвязных мыслей и предался приятнейшему делу: вообразил себя за рулем ярко-красной “Волги”. Никакой другой цвет Сашку не устраивал.

Игра в вождение “Волги” отстранила от Сашки приступ тоски. Но она по-звериному таилась, будто за углом, и ждала лишь удобного момента, чтоб наброситься с удвоенной силой. На повороте в карьер, около свалившейся глыбы кимберлита, Попову вдруг захотелось остановиться и посмотреть, не торчит ли где-нибудь на грани еще алмаз. Но тут в голову пришла сторонняя мысль:

“А что подумает о нем Ламподуев, если опять увидит у глыбы? Или Трофим. Да, Лазарев что подумает?”

Ни вчера, ни месяц назад подобное соображение не появилось бы у Попова. То-то и оно — ни вчера, ни месяц назад в кармашке пятирублевой Сашкиной ковбойки не было прозрачного камушка, цена которого выражалась цифрой с тремя, а то и четырьмя нолями.

Сашка даже подал скорости, минуя глыбу на опасном повороте серпантина. Проехав ее, он почувствовал себя свободнее в движениях и усмехнулся, представив себе свой разговор с разобидившимся Сорокой. Он, Попов, конечно, вывернется из неудобного положения.