Теперь пошли уже четвертые сутки. И если днем еще Тимка не отрывал глаз от полосы фарватера близ Каменного мыса, ожидая, что с минуты на минуту появится у входа в бухту знакомый стремительный силуэт, ближе к вечеру надежды его почти рухнули. Но у Тимки не оставалось ничего другого, как ждать: а вдруг «Штормовой» вернется?

Весь день в городке, то у самого берега, то ближе к центру и дальше — к окраинам, рвались снаряды. На случай эвакуации отец велел быть дома или, захватив уже собранный чемодан, бежать к причалу. Наверное, Тимка так бы и сделал, начнись эвакуация раньше, чем прошло двое суток. Теперь он видел, как поднимались на тральщик и на сейнеры женщины, ребятишки, знал, что это и есть эвакуация, но ни домой, ни ближе к причалу не пошел, потому что никто из моряков не мог сказать ему, куда пропал «Штормовой», и он думал: «А вдруг отец вернется?..» Видел, как матросы-катерники подожгли береговые сооружения, отойдя всей «разношерстной» эскадрой на середину бухты, взорвали главный причал, и, ощутив удар воздушной волны в лицо, думал, что не зря остался, что, если городок займут немцы, он любыми средствами предупредит об этом «БО-327», когда тот войдет в бухту… Потом видел, как под охраной торпедных катеров эскадра вышла в открытое море, а на фарватере, близ Каменного мыса, затопили две баржи и бело-голубой пассажирский дебаркадер. Теперь «Штормовой» не мог войти в бухту… И, чувствуя непривычную пустоту в груди, от которой предательски закружилась голова, Тимка вышел из своего укрытия… Это были развалины рыбоконсервного комбината, уничтоженного еще при первой бомбежке, почти месяц назад. Без малого сутки просидел здесь Тимка, вперив глаза в пустынный горизонт за скалистым Каменным мысом.

Он не слышал, когда стихла канонада за городом, — там, где на дальних подступах к Оранжевой бухте вытянулись неровной линией Семеновские холмы.