— Тимоша… — позвала Ася.

Тимка шевельнул рукой, давая знать, что слушает.

— Ты не зови меня Немкой… — жалобно попросила Ася. — Мне стыдно, что я учила немецкий.

— Вот еще! — возразил Тимка. — Нам уже раз помогло, что ты учила!

— Все равно, — сказала Ася. — И никак не зови, ладно? Зови Асей.

— Ну вот… — Тимка заворочался. — Я тебя и не звал почти… Несколько раз, может. Но тогда и ты меня не зови Тимошей.

— Почему? — удивилась Ася.

— Ну, Тимка, да и все. Что я — маленький?

Ася долго молчала, раздумывая над этим. И вдруг стала вздрагивать, потому что заплакала.

— Чего ты, Ася?

— У меня, Тима, теперь никого нет… — сказала Ася.

— Ну вот! — Тимка рассердился. — Отцы у нас вместе!

— А мама? — Ася плакала горестно, как плачут маленькие дети.

— Ничего ты еще не знаешь про маму! — грубо сказал Тимка. — Она теперь где-нибудь в тылу! У нее же еще Оля. А моя мама на фронте и не написала ни разу… — Тимка не выдержал тона и закончил уже сорвавшимся голосом, чуть слышно.

Ася уловила это и мало-помалу успокоилась. Потом сказала:

— Мы теперь только вдвоем, Тима… Я тебя буду звать Тимой, ладно? Ты не бросай меня, хорошо?

— Ладно, — сказал Тимка, — хорошо… Ты спи, Ася.

И она вскоре уснула, время от времени вздрагивая спросонок. А Тимка долго еще думал, глядя в мерцающий, подвижный мрак над головой.

Ася обхватила во сне его руку, и он старался не шевелиться, чтобы не разбудить ее.

Планы, что складывались в его голове днем, рухнули.

Он думал: где-нибудь раздобудет винтовку или автомат, патроны — стрелять отец его научил, — полоснет очередью по какому-нибудь главному их штабу в городе, потом отступит сюда, в развалины, и будет биться до последнего патрона… чтобы отец или мать, если они живы, услышали когда-нибудь, что Тимка их погиб с достоинством…