От юрты, где жила семья Дердеш-мергена, до караташа километров пять. Проехав последний патруль, я оставил коня у юрты и пошел по ущелью вдоль ручья. Шел в темноте, не скрываясь, даже изредка особо сильно хрустя сапогами по камням.

Звезд не было, земли не видать, на память двигался: сотый раз, считай, тропку эту проходил.

Вышел к караташу точно. Но, наверное, все-таки волновался и добрался быстрее. Сел я на корточки около камня. Маузер на всякий случай в рукаве шинели спрятал: не испарились же мои подозрения о басмаческом коварстве.

Тихо, так тихо вокруг, будто я один на всем свете. Дыхание свое слышу. Да, обтекая какой-то камушек, вода позванивает тонко. Долго сидел, так долго, что в темноте стал видеть — светлеет полоска ручья. Бывает такое особо мрачными ночами.

Потом словно бы посветлело чуть-чуть. Приметил я склоны ущелья, точно стены, высокие и плоские, взмывающие ввысь. И что-то черное, чернее склонов, и огромное то ли скатывается бесшумно, то ли спускается ко мне. Черное — это крупнее, чем камень-караташ, самый крупный среди камней, к ручью подкатилось. И на фоне светлеющей в ночи воды увидел я — перешагнул кто-то ручей. Человек, значит. Только такого огромного мне еще не приходилось встречать.

Поднялся я с корточек. Жду...

Громадина прямо ко мне идет. Значит, видит.

Подошел словно при свете дня. Обнял меня. Я рядом с ним, ну, ребенок пяти лет! Рук у меня не хватило, чтоб обхватить его за пояс.

«Ну, — подумал, — такой громадине и быка яка до границы дотащить ничего не стоит!»

— Спасибо, сынок, что пришел, — прогудел Дердеш. — Храбрый парень, не побоялся ночью к басмачу прийти. Ты веришь мне... — Нагнулся, поцеловал. — Ты как брат ко мне пришел, как сын.

Стыдно мне стало за маузер. Да уж никуда его не денешь.

— Садитесь, — говорю, — Дердеш-ака.

Присел он на этот самый камень-караташ, а я стою около — голова моя на уровне его груди.