Вначале он дергался, безрезультатно стараясь освободить хоть одну руку, чтоб вонзить ногти в свербящую кожу. Однако быстро убедился, что привязан на совесть. Тогда несчастный попытался тереть затылком о подголовник, надеясь хоть так облегчить свои страдания. При этом он старался поймать умоляющим взглядом глаза чародея, надеясь разжалобить изувера. И тут зуд в носу, губах и глазах вдруг перешел в резкую, обжигающую боль, такую сильную, что тело ученика отчаянно задергалось, выгнулось дугой, выдираясь сквозь ремни. Хабер, заметив это, сунул Танио под нос клок пакли, знакомо пахнущий одуряющим, сладковато – горьким снадобьем.

– За что?! – тщетно пытаясь разорвать окаменевшие губы с мукой промычал подопытный и провалился в забытье.

Тело импульсивно дернулось, еще помня недавнюю жуткую боль, но сознание никакой боли не отыскало, и решило, что можно открыть глаза.

Чтобы определить, где находится источник пыток. Танио поверил своему рассудку и осторожно разомкнул веки.

Чародей развалился неподалеку в своем кресле и, расслабленно свесив с подлокотников руки, устало разглядывал объект своих экспериментов. С явно просвечивающим сквозь усталость самодовольством.

Ученик вздрогнул всем телом, отчетливо вспомнив изведанные муки, и рванулся. Да так резко, что едва не пропахал носом пол до самого камина. Ремни, привязывающие его к зловещему креслу, бесследно исчезли.

– Что ты со мной сделал, гад?! – просипел он пересохшим ртом, хватая стоящую у стены кочергу.

– Можешь посмотреть! – бесстрашно хмыкнул чародей, кивая в сторону зеркала.

Не выпуская тяжелый кованый инструмент, Танио недоверчиво развернулся в указанном направлении. И взвыл от боли, выронив тяжеленную железяку прямо на собственную ногу. Да и как тут не уронить, если в зеркале сначала грозно взмахнул кочергой, а потом, охая, запрягал на одной ножке совершенно незнакомый парень.