С утра жители города под руководством жрецов уже неспешно продвигались к храму Шипетотека, впрочем, и около других храмов тоже было многолюдно, ведь грозный бог выступал сейчас в ипостаси божества плодородия, а содранная с жертвы кожа символизировала сдирание листьев со спелого початка маиса – в честь этого и праздник.

Все радовались, поздравляли друг друга, Асотль все всматривался в проходивших девушек, все искал…

– Что, не увидел еще? – со смехом подначивал шагавший рядом Шочи. – Говорил – надо было раньше искать!

– Будто я не искал, – обиженно буркнув, Асотль отвернулся и тут же радостно помахал рукой: увидал своих – толстяка Тлауи, Уии, сына начальника дворцовых писцов (точнее сказать, рисовальщиков), весельчака и балагура Сенцока.

– Хэй, Асотль, Шочи! А мы-то думали, куда вы запропастились?

– Мы же сказали, что задержимся.

Ребята сейчас выглядели франтами: в длинных хлопковых одеждах, в плащах из сияющих всеми цветами радуги птичьих перьев, золотые пекторали сияли на солнце, шевелюры юношей были тщательно вымыты и расчесаны, кое-кто вставил в волосы перья, кто-то надел диадемы, а вот Асотль просто повязал на лоб украшенную золотом и нефритом повязку. На душе было радостно еще и оттого, что удалось уговорить сына масеуалли Шочи надеть хлопковую узорчатую тунику – у Асотля таких было две, ну неужели он не поделится с другом. Тот, конечно, поначалу отказывался, но потом согласился – все-таки праздник, да и Асотль ему не чужой: парни давно уже сдружились настолько, что воспринимали друг друга как братьев.

– Ой, смотрите-смотрите, ой, не могу, какой важный! – скорчившись от смеха, Сенцок показывал пальцем на Тесомока, шедшего сразу за жрецами в компании еще трех парней и в самом деле выглядевшего весьма гордо, еще бы – этой четверке была доверена великая честь: сражаться с будущей жертвой.