Всё так же, обнимаясь, они вошли в чужую комнату, зажгли свечи и нашли кровать. Бросив на пол мокрую одежду, долго лежали под одним одеялом, тесно-тесно прижавшись друг к другу. Не говорили ни слова, пока не согрелись. И Аэлла не думала ни о чём, кроме опьяняющего её дурмана нереальности происходящего. Со страхом и непонятным возбуждением чувствовала прикосновение чужой кожи к себе, мужской кожи, горячей, пугающей.

Идвар шептал ей в ухо:

— Я только зашёл, я только увидел… Это было что-то, скажи кому — не поверишь… Как наваждение, как безумие… — Аэлла лежала на его плече, подтянув к груди колени, и Мирон обнимал её второй рукой, прижимая к себе, говорил, говорил в ухо:- Прости меня… Я сделал больно, я был грубым… — она еле заметно повела подбородком, прикрыла глаза. — Я не должен был… Как я вообще мог?..

И стал вдруг целовать её лицо, целовал губы, лоб, виски, глаза, быстро и аккуратно. Аэлла откинулась назад, прижалась лопатками к кровати, чувствуя, как жар разливается по телу. Так и лежала с закрытыми глазами, впитывая даже мимолётное касание мужских губ каждой клеточкой тела. Мокрые волосы холодили спину, всё ещё связывая с реальностью.

— Я люблю тебя… Ты слышишь меня?.. Люблю тебя, Аэлла… — он говорил ей то, в чём сам себе боялся признаться. Ласкал, целовал её шею, грудь, руки, целовал дрожащие тонкие пальцы и шептал. — Люблю… Люблю… Люблю…

Замер, и Аэлла открыла глаза, глядя опьянённым взглядом.

— Ты позволишь?..

Он просил у неё разрешения, спрашивал её желания, глядя в самую душу. Она качнула головой и коснулась пальцами дрожащих губ:

— Почему ты дрожишь?..

Он помедлил с ответом:

— Боюсь…

— Чего?..

— Не поймёшь всё равно…

— Попробую…

Он опять помедлил с ответом, прижался щекой к щеке, шепнул чуть слышно:

— С чужой проще…

А только такие и были у него, чужие, нелюбимые, те, с которыми он был, не задумываясь, с безразличием, и всё получалось так, как надо. А здесь был страх, страх сделать ошибку, сделать больно, вообще не суметь…