Верка, первой заметившая зловещую мазню, толкнула Смыкова под бок.

— Смотри! Вчера еще не было… Может, разбудить его?

— Не буди лихо, пока тихо, — посоветовал Смыков. — Пусть себе дрыхнет, а не то сейчас заведется…

— Будто бы такое в первый раз намалевали, — сквозь сон пробормотал Зяблик.

— У аггелов (Аггелы — в церковном представлении ангелы-оборотни, отпавшие от бога и принявшие сторону сатаны.) руки чешутся. Ничего, припомню я им когда-нибудь эту собачку…

Регулярный сбор делегатов от всех ватаг, рыскавших не только в Отчине (называемой многими еще и Отчаиной), но и во всех окрестных землях, на этот раз был назначен в деревне Подсосонье, километрах в десяти от Талашевска. Сама деревня давно сгорела, но в сторонке от нее на холме уцелело кирпичное здание школы, разграбленное, но не порушенное — даже стекла в окнах уцелели.

Народ собирался целые сутки — по одному, по двое, кто пешком, кто верхом, кто на жуткого вида самоходных устройствах, и, хотя особо шуметь не рекомендовалось, пошумели при встрече знатно. Люди, однажды объявившие себя свободными и посулившие уважать чужую свободу, просто обязаны были постоянно напоминать об этом самим себе и друг другу, а поскольку свобода не баба — ни обозреть, ни пощупать, — новое состояние души проявлялось главным образом своеволием и строптивостью.

Председательствовать согласно очередности полагалось Зяблику, но он, все еще пребывая в состоянии полудремы (накануне усугубленной обильными возлияниями), только махнул рукой и промычал что-то маловразумительное. Ради ложно понятой солидарности Верка тоже отказалась от своего законного права один денек покомандовать целой сворой мужиков. Из задних рядов стали выталкивать вперед Толгая, но он улегся на пол и философски заметил: