– Думаешь, это у меня от мамы? – спросил я Лауру.

– Думаю, это у тебя ни от кого, – ответила она. – Но если ты хотел спросить меня, сильно ли Стар переживает из-за этого, – да, несомненно.

– Это Стар-то? – усмехнулся Фил. – Чтобы винить себя, ей надо выжить из ума.

Лаура наблюдала, все ли я понимаю.

– Матерей очень волнует все, что может принести вред их детям, даже если они ничем не могут помочь. То, что происходит с тобой, страшно расстраивает меня, а уж каково Стар, я и представить себе не могу. У меня-то, по крайней мере, ты каждый день перед глазами. На месте твоей мамы, если бы я должна была уехать из города в день твоего рождения, чтобы остановить мировой голод на следующее тысячелетие, я бы все равно чувствовала себя ужасно оттого, что расстроила тебя. Впрочем, так же ужасно я бы чувствовала себя и не будучи твоей мамой…

– Словно ты сделала что-то плохое, да? – спросил я.

– Твоя мама любит тебя так, что порой не может удержаться и ведет себя как Бетти Крокер

Представив себе маму в виде Бетти Крокер, я громко рассмеялся.

– Что бы там ни говорили, – продолжила Лаура, – когда делаешь доброе дело, не обязательно чувствуешь себя хорошо. И доброе дело иногда причиняет чертовскую боль! Если хочешь знать мое мнение, матушка у тебя замечательная.

Я чуть было не рассмеялся от ее детской манеры чертыхаться, но глаза мои вдруг обожгли слезы, и комок подкатил к горлу. Я уже упомянул, что через два дня после моего пятнадцатилетия начал понимать чувства моей матери так, что теперь мог это понимание использовать, и вот что я имел в виду. Я научился задавать вопросы о том, что пугало меня; о том, что правильные поступки причиняют столь сильную боль, что может помутиться разум; о том, что раз уж ты такой, какой есть, – придется расплачиваться сполна.

2