Оттуда он огласил мне один из самых забавных пассажей на свете, главу относительно "Injuriae per applicationem, per construct! onem et per se" ""Оскорбление прикосновением, словом и само по себе" (лат.).", около половины которой, как он меня заверил, было в точности применимо к его "утонченно необычному" случаю, я не мог понять ни слова из того, что услышал, хоть убейте. Дочитав главу, он закрыл книгу и осведомился, что, по-моему, надлежит предпринять. Я ответил, что целиком вверяюсь его тонкому чутью и выполню все, им предлагаемое. Ответ мой, видимо, ему польстил, и он сел за письмо барону. Вот оно.

"Милостивый государь, друг мой, г-н П., передаст Вам эту записку. Почитаю необходимым просить Вас при первой возможности дать мне объяснения о произошедшем у Вас сегодня вечером. Ежели на мою просьбу Вы ответите отказом, г-н П, будет рад обеспечить, вкупе с любым из Ваших друзей, коего Вы соблаговолите назвать, возможность для нашей встречи. Примите уверения в совершеннейшем к Вам почтении. Имею честь пребыть Вашим покорнейшим слугою, Иоганн Германн".

"Барону Ритцнеру фон Юнгу, 18 августа 18., a."

Не зная, что еще мне делать, я доставил это послание Ритцнеру. Когда я вручил ему письмо, он отвесил поклон: затем с суровым видом указал мне на стул. Изучив картель, он написал следующий ответ, который я отнес Германцу.

"Милостивый государь, наш общий друг, г-н П., передал мне Ваше письмо, написанное сегодня вечером. По должном размышлении откровенно признаюсь в законности требуемого Вами объяснения. Признавшись, все же испытываю большие затруднения (ввиду утонченно необычного характера наших разногласий и личной обиды, мною нанесенной) в словесном выражении того, что в виде извинения долженствует от меня последовать, дабы удовлетворить всем самомалейшим требованиям и всем многообразным оттенкам, заключенным в данном инциденте.