В ответ я лишь печально пожал плечами и пошел назад, туда, где сидела Банни и читала свою тысячу раз правленую-переправленую речь. Действительно, что я мог сделать? Что такого я мог сделать?

Силовая линия под ареной была достаточно мощная, и я мог ею воспользоваться, если, конечно, пожелал бы добиться того, чтобы в третьем туре никто из участниц не жульничал.

Но, с другой стороны, разве я имею право навязывать остальным свои взгляды? Наверное, лишь в том случае, если бы не был лично заинтересован в исходе конкурса. Я же опекал одну из участниц, которой всеобщий отказ от жульничества был бы просто на руку.

– Ну как? Получилось? – спросила Банни, однако даже не дала мне хотя бы что-то промямлить в свое оправдание. – Ничего страшного. Само собой, они послали тебя куда подальше. Но все равно, спасибо за труды. Я горжусь тобой. Ведь твоих талантов хватило бы, чтобы победить их всех до единой. Но это не было бы честно. И я решила, что со своей речью буду выступать честно, и пусть судьи поставят мне то, что я заслуживаю. Кто знает, что могут со мной сделать другие участницы? Все что угодно: забросают гнилыми помидорами или превратят в какую-нибудь уродину.

– А что такое помидор? – поинтересовался я.

– Фрукт, который убедили в том, что он овощ, – пояснила Банни довольно загадочно. – Послушай, Скив. Я, конечно, не тешу себя никакими надеждами относительно победы, но по крайней мере узнаю, кому достанется «Буб Тьюб». Тогда я смогу сказать об этом моему дядюшке, и он выкупит у победительницы чертову штуковину. Уверена, он предложит за нее сумму, от которой не откажется ни одна обладательница приза.

– И что такого в этой штуковине важного? – задумался я, глядя на прямоугольный кусок стекла, установленный высоко над головами судейской коллегии.