Прошел час, другой, третий... Теперь снимки не поспели бы в номер, даже если б Миша уже имел их у себя на руках отпечатанными. Он пошел на станцию и с почты позвонил, чтобы его не ждали и ставили в полосу что-нибудь из запаса. (Миша не решился разговаривать с ответственным секретарем, который как раз был ночным дежурным, а соединился с корректорской и попросил передать.) Вернувшись на дачу, он увидел наконец коменданта, получил свой ключ и, глубоко расстроенный, взялся у себя в комнате за негативы, хотя необходимость в какой-либо спешке теперь отпала.

Был час ночи.

Неподалеку, на дачах издательства "Молодая гвардия", еще некоторое время гоняли патефонные пластинки. Затем женский голос, принадлежавший, очевидно, какой-нибудь утомленной редакторше, потребовал тишины. Молодые голоса несколько минут спорили, потом молодежь стала расходиться. Сделалось совсем тихо.

Миша развел проявитель и закрепитель, зажег красную лампочку и приступил к работе.

Ночь была теплая, душистая. Пахло свежим сеном, несколько кучек которого лежало в саду.

Миша отпечатал один снимок, второй... Затем он почувствовал какое-то беспокойство. Ему вдруг стало душно и тревожно. По спине потекла струйка пота.

Он настежь распахнул окно. Но ощущение духоты не проходило, и какая-то неясная тревога все росла и росла в Мишином сознании. Он подумал, не собирается ли гроза, однако безлунное ночное небо над садом было чистым.

Неожиданно по всей даче задребезжали стекла в рамах, и тонко запел стакан на столе. Это было два раза. Стекла дребезжали, как перед землетрясением.

Мишино беспокойство увеличивалось. Он почти физически ощущал, что в воздухе что-то нависло. Ему вдруг вспомнился фронт и секунда ожидания в тот момент, когда неподалеку упала бомба, уже в глаза ударил блеск взрыва, но грохот его и осколки еще не докатились, и тело сжимается, ощущая смертельную опасность.