Следящая система машины тотчас пришла в движение. Стеклянный глаз объектива уставился на человека. Гроссмейстер старался не смотреть на машину.
Постепенно в световой мозаике индикаторных ламп начали преобладать желтые тона. Они становились насыщеннее, ярче - и наконец погасли все лампы, кроме желтых. На шахматную доску упал золотистый сноп лучей, удивительно похожих на теплый солнечный свет.
В напряженной тишине пощелкивала, перескакивая с деления на деление, стрелка больших контрольных часов. Машина думала. Она думала сорок три минуты, хотя большинство сидящих в зале шахматистов считали, что думать особенно нечего и можно смело атаковать конем.
Внезапно желтые огни погасли. Объектив, неуверенно вздрагивая, занял обычное положение. На табло появилась запись сделанного хода: машина осторожно передвинула пешку. В зале зашумели; многим казалось, что это был не лучший ход.
Через четыре хода машина признала свое поражение.
Гроссмейстер, оттолкнув стул, подбежал к машине и рывком приподнял боковой щиток. Под щитком вспыхивала и гасла красная лампочка контрольного механизма.
На сцену, которую сразу заполнили шахматисты, с трудом пробился молодой человек, корреспондент спортивной газеты.
- Можно ли считать доказанным, - спросил он, - что машина играет хуже человека?
- Похоже, она просто уступила, - неуверенно сказал кто-то. - Так потрясающе играла - и вдруг...
- Ну, знаете ли, - возразил один из известных шахматистов, - случается, что и человек не замечает выигрышной комбинации. Машина играла в полную силу, но возможности ее ограниченны. Только и всего.
Гроссмейстер медленно опустил щиток машины и обернулся к корреспонденту.
- Итак, - нетерпеливо повторил тот, раскрывая записную книжку, - каково ваше мнение?
- Мое мнение? - переспросил гроссмейстер.